Дарья БОРИСОВА "Долгое прощание: “Мой отец Евгений” Андрея Загданского" (газета "Культура", № 3 (7763) 27 января - 2 февраля 2011г.)

В один из вечеров проходившего в Москве “Артдокфеста” смотрели и обсуждали два конкурсных фильма: “День шахтера” Андрея Грязева и “Мой отец Евгений” Андрея Загданского. Грязев, недавний выпускник ВКСР и гран-призер предыдущего “Артдокфеста” (премированный в 2009-м за фильм “Саня и Воробей”), вновь оказался в фокусе особого внимания – запечатленная его камерой жизнь шокирует. Зрители (все больше молодые), критики спорили по поводу некоторых моментов фильма, прозвучавших для многих как провокация, поражались смелости начинающего режиссера – поехал в глушь, снял и показал, как живут россияне “за МКАДом”: в нищете, разрухе, пьянстве и зверином порой состоянии (тут стоит добавить, что фильмов о нестоличной России оказалось в конкурсе больше половины, но “День шахтера” прозвучал мрачным апофеозом темы). Смелость же второго героя вечера, Андрея Загданского (дождавшегося в основном чутких реплик и комплиментов своих сверстников и коллег по цеху – документалистов постарше), совсем другого рода. Заглянуть в себя, переворошить прошлое, признаться в том, что недодал любви родителю (а теперь его уж и на свете нет) – тут мужества нужно не меньше, чем в случае отважного режиссера Грязева, включившего в свой документальный фильм эпизоды, где герои совокупляются и вгоняют друг другу в вены наркотик. С основным потоком фильмов-“писем из России” картина Загданского созвучий не находила и фактом своего существования в этой коллекции самого что ни на есть нового, актуального и “реального” наводила на размышления о неизменности соотношения вечного и преходящего. Именно в таких случаях понимаешь, что такое кино большого стиля, а что – домашние радости. Частично это связано с разницей возможностей (Загданский все-таки живет и работает в США, где неигровое кино “low-budget”, а у нас оно, как говорится в черном каламбуре, “no-budget”), но лишь частично. В конечном итоге дело в классе режиссера. Немногие способны выйти за рамки моносюжета, репортажа.

“Мой отец Евгений” – объемная конструкция, в которой жизнь человеческая преломляется в гранях разных эпох, поверяется расставаниями и расстояниями, да и не одна жизнь – автор ведет диалог сквозь время с собственным отцом, смотрит на себя прежнего. Ключевой кадр – когда старик Загданский, уже очень одинокий в своей киевской квартире, отражается в стекле книжной полки, за которым – какая-то афишка, постер с фотографией сына “заокеанского” периода – prosperous film director Andrei Zagdansky. Киев и Манхэттен вспыхивают в картине попеременно и словно качаются на весах.

В Киеве началось все. Там зимой 1919-го, в семье дамского сапожника Петра Загданского (на фото из фамильного архива – черноглазый красавец-фрачник, щеголь а-ля мусье Голохвастов) родился сын Евгений. Суждено ему выучиться, воевать, дойти до Берлина офицером, а в мирной жизни стать кинематографистом – сценаристом, главным редактором студии “Киевнаучфильм”, при нем расцветшей, воспитавшей немало талантов (начинал там и сын Андрей). Про ту же бурную киевскую зиму, когда появился Евгений на свет, в “Белой гвардии” сказано: “Тревожно в Городе, туманно, плохо…” Вот это сакральное, с большой буквы, булгаковское “Город” сродни Киеву режиссера Андрея Загданского. Родной, обжитой и вечный, непостижимый – там остались детство, родители, дом. В доме неизменно тикают часы – старинные, купленные родителями в Германии (снова булгаковский блик – часы в столовой Турбиных, которые, как мы помним, “совершенно бессмертны” и в компании с “Саардамским плотником” и голландской печкой хранят киевский дом от вихрей истории). С хрипом и шипением они собираются, бьют, отмеряют очередной час. Время в фильме осязаемо. Вместе с жизнью Евгения Петровича Загданского на экране проходит без малого век. До рубежа 50 – 60-х в распоряжении режиссера традиционный набор: хроника, фотографии, факты семейной истории. “1961 год. Киев встречает Фиделя Кастро. Где-то в этой толпе моя мама. Мне шесть лет. Я ничего не понимаю и счастлив”. Золотая пора счастливого неведения не длится долго. Детство сменяется отрочеством. “Отец мечтал: я буду ученым”. А дома – разговоры о кино, шумные компании отцовских коллег, и хочется быть режиссером, как, например, завсег-датай дома, блестящий Феликс Соболев.

Время расходится, как речка, на два рукава, у сына пошел свой отсчет – и тут любопытны метки, поставленные памятью в бескрайнем пространстве прошлого. Отец обживает кабинет в новом здании “Киевнаучфильма”, готовится к международному конгрессу по проблемам неигрового кино. Сын ловит слухи об аресте украинского поэта Василя Стуса, о мытарствах Параджанова, пытается вычислить стукачей, объявившихся в стенах Института имени Карпенко-Карого. Позже, в письмах к сыну в Америку (в фильме их замечательно прочел за кадром драматург Александр Гельман) Евгений Петрович признается: волновался, что Андрея затянет в диссидентство, со всеми вытекающими. “Мы верили, что высокий интеллектуальный уровень страны предполагает и безупречную нравственность”, – оправдывается фронтовик, честный и умный советский человек. В 90-е взяла оторопь от состояния умов и душ граждан некогда единой страны. В утренних газетах пошли отчеты о потерях российских войск в Чечне, а по каналам украинского ТВ – трансляции цирковых представлений в Раде, с клоунами и борцами-тяжеловесами (фрагменты парламентских словесных баталий и потасовок у микрофонов, найденные режиссером для фильма, заставляют вздрогнуть – как недавно и мы это проходили!). Мир перевернулся, и нонконформизм сына в пору застоя и агонии режима представлялся единственно возможным тогда образом мышления. С 1992-го сын Андрей проживал уже в Нью-Йорке, общались посредством телефона и почты. “Тебе не утомительно читать все это? Просто я себя уговариваю, что прожил жизнь не совсем напрасно”.

Евгения Загданского не стало в 1997-м. К этому моменту выпестованная им студия “Киевнаучфильм” перестала существовать. Жизнь в незалэжной Украiне кардинально менялась. Говоря о своем фильме, Загданский подчеркнул, что ему важно было найти интонацию отца тех лет, “почувствовать и передать точку, когда все уходит”. Точка эта – сверху. Камера смотрит с крыш на Город, на перелески вокруг корпусов бывшей студии (панорама над окрестностями “Киевнаучфильма” завершает картину), и грусть прощания с тем, что составляло жизнь, разливается в кадре. А виды заброшенных, захламленных ныне павильонов напоминают призрачные интерьеры затонувшего “Титаника” – это уж прощание Загданского-младшего со студией, на которой вырос и дебютировал. Точка, с которой он смотрит на прошлое и настоящее, обозначена в фильме нью-йоркским перекрестком (еще есть вид на Гудзон с набережной), и грусти там не меньше. Это не то чтобы ностальгия, похоже на тонкую, без надрыва, исповедь перед самим собой, на подведение первого баланса: что было, что есть. Где сейчас семейные часы? Идут ли? Про это в финале фильма ничего не сказано. Есть старшая сестра Нина, которую Андрей Загданский поблагодарил за “разрешение снять фильм о нашем папе”, когда вышел получать “Лавровую ветвь” за лучший документальный фильм 2010 года.

ФОТОБАНК 2011